Аксинья вошла в долю с Хрымиными, и их фабрика теперь называется так: «Хрымины Младшие и K°». Открыли около станции трактир, и уже играют на дорогой гармонике не на фабрике, а в этом трактире, и сюда часто ходит начальник почтового отделения, который тоже завел какую-то торговлю, и начальник станции тоже. Глухому Степану Хрымины Младшие подарили золотые часы, и он то и дело вынимает их из кармана и
подносит к уху.
Петя входит в кабинет и подает отцу длинный зеленый ящичек. Еще не
поднося к уху, Зайкин слышит отчаянное жужжанье и царапанье лапок о стенки ящика. Подняв крышку, он видит множество бабочек, жуков, кузнечиков и мух, приколотых ко дну ящика булавками. Все, за исключением двух-трех бабочек, еще живы и шевелятся.
Неточные совпадения
Он послал Селифана отыскивать ворота, что, без сомнения, продолжалось бы долго, если бы на Руси не было вместо швейцаров лихих собак, которые доложили о нем так звонко, что он
поднес пальцы
к ушам своим.
— Вот он! — сказал Левин, указывая на Ласку, которая, подняв одно
ухо и высоко махая кончиком пушистого хвоста, тихим шагом, как бы желая продлить удовольствие и как бы улыбаясь,
подносила убитую птицу
к хозяину. — Ну, я рад, что тебе удалось, — сказал Левин, вместе с тем уже испытывая чувство зависти, что не ему удалось убить этого вальдшнепа.
Потом стали
подносить вино, студень, говядину; стали петь песни и плясать. Дяде Герасиму
поднесли вина, он выпил немного и говорит: «Что-то вино горько». Тогда нянька взяла Кондрашку за
уши и стала его целовать. Долго играли песни и плясали, а потом все ушли, и Кондрашка повел няньку
к себе домой.
От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача,
поднес его в кулаке
к уху и долго слушал, как тот играл на своей скрипке.
— Оставьте, сделайте одолжение; я сам его спроважу, когда надоест, — и Семен Иванович вынул часы и заставил их бить; Яша с восхищением слушал бой,
поднес потом часы
к уху Семена Ивановича, потом
к уху матери и, видя несомненные знаки их удивления,
поднес их
к собственному рту.
Он вставал, переставлял ночник и склянку с лекарством, смотрел на часы,
подносил их
к уху и, не видавши, который час, клал их опять, потом опять садился на свой стул и начинал вперять глаза в колеблющийся кружок света на потолке, думать, мечтать — и воспаленное воображение чуть не доходило до бреда.
Потом она стиснула руки, крепко-крепко,
поднесла их
к губам, ко лбу — и вдруг, раздернув пальцы, откинула волосы от
ушей, встряхнула ими и, с какой-то решительностью кивнув сверху вниз головою, захлопнула окно.
Так старик-то мой-с несколько раз оглянулся во все стороны, сложил вот так трубочкой свои руки, да вот так
поднес их
к моему
уху и чуть слышно шепнул мне...
Долинский остановился, бережно взял со стола барахтавшегося на спинке жука и
поднес его на ладони
к открытой форточке. Жук дрыгнул своими пружинистыми ножками, широко расставил в стороны крылья, загудел и понесся. С надворья в лицо Долинскому пахнула ароматная струя чрезмерно теплого воздуха; ласково шевельнула она его сухими волосами, как будто что-то шепнула на
ухо и бесследно разлилась по комнате.